Глава 02. Первая буква
Я оказался в маленькой комнате на втором этаже; дверь — ровная плоскость; по ту сторону — другой ритм. От пола шёл запах, от которого свело нос и захотелось зажмуриться. Я попятился и старался дышать через раз. Здесь недавно тёрли полы — прежние запахи выгнали, остался один, ровный и ничей. Лоток стоял в том же углу, что и вечером. Я обошёл его по самому краю, стараясь не наступить. Голые стены, зато сухо. И никто не гонит.
День завис. Я лежал на одеяле и смотрел на свет из‑под двери. Свет резал пол на длинные дорожки. Дорожки ползли к стене. Дом за дверью стоял тихо, будто и сам чего-то ждал. Снизу доносились голоса и стук посуды; иногда лязгало железо. Сюда звуки приходили мягкими, приглушёнными. Я исследовал новую комнату ушами и носом, до усов ещё дойдёт дело. Песок в лотке пах сухо и пыльно. Лапа тянулась поскрести, я её удерживал: пока не моё. Вода в миске дрожала лёгкими кругами от моего дыхания. Я отмечал детали и не торопился.
Свет из‑под двери полз. Скрип той самой доски.
Я ждал. Нюхал щель. Слушал доску. Перекладывал хвост ближе к боку.
Страшно? Чуть-чуть. Но я не сдвинулся и не заскулил. Оставаться на месте было проще.
Щель под дверью манила. Я посмотрел туда, потом на миску. Снова лёг на одеяло.
Чистый ровный запах комнаты за день ничуть не выдохся. Он держал, как ладонь, подставленная под живот.
За дверью мои боги. Царапать дверь я не стал. Этот мир устроили они, и одеяло подо мной — тоже их. Тогда почему дверь закрыта с той стороны? Спросить не у кого. Если сказано ждать — жду. Я отвечаю им тишиной.
К середине дня пришла женщина — та, что принесла меня сюда. Открыла дверь и деловито прищурилась, будто решала задачу на внимательность. На пол опустилась миска с сухим кормом и чистая вода. Я принюхался. Еда без запаха матери, без запаха земли — вообще ничья. Но её положили сюда для меня. Ничья еда — тоже еда. Первый хруст прозвучал громко для этой тишины. Вода оказалась прохладной, освежающей — как лужа после дождя, только без грязи. Я фыркнул и принялся хрустеть.
Женщина присела рядом. От её рук пахло тёплым и чуть солёным. Я подался вперёд — решил, что она принесла ещё еды. Еды не было, пахли сами пальцы. Они осторожно потрогали мой живот; она нахмурилась.
— Живот полный. Ну давай уже. Сходи, а?
Я посмотрел прямо и мурлыкнул. Живот был мой. Что с ним делать, я пока решал сам. Она ушла, и свет снова сложился в тонкую полоску. Я тронул лапой воду в миске и остался сидеть с мокрой лапой, пока она не высохла.
Кажется, для них это важно. Песок. Живот. То, что должно случаться само — почему-то тревожит богов.
Можно и подождать, решил я, и не двинулся с места. Но живот думал иначе. И песок пах всё понятнее.
Дальше время лилось мягко. Я валялся на одеяле, иногда вставал, обходил комнату по периметру, считал шаги, запоминал неровность доски у стены и её тихий скрип. Песок манил, но я не торопился. К вечеру всё‑таки зашёл в лоток. Покопал. Сделал своё. Вышел, стряхнул лапу и сел рядом.
Женщина вернулась. Заглянула в лоток. Лицо засияло, будто она нашла что-то очень ценное.
— Ого. — Ну ты даёшь. — Куча больше тебя.
Первая буква. Я выучил её лапой в песке — и теперь во мне тесно от гордости.
Я отвернулся, сел ровнее и сделал вид, что мне всё равно. Она наклонилась и коротко провела ладонью по спине — от загривка к хвосту, один раз. Шерсть легла. Я поднял лапу, ещё пахнущую тем самым песком, и опустил ей на пальцы. Она замерла. Потом посмотрела мне в глаза и засмеялась.
Я сидел и слушал, как под шерстью медленно расходится тепло.