Глава 03. Усы за решёткой
На третий день дверь распахнулась.
Женщина крикнула вниз: «Вань, готовь переноску», — и в руках у неё качнулась зелёная капсула с решёткой. Слово приклеилось к зелёной сетке. Переноска. Несло от неё густо, чужим насквозь. Я потянулся ближе — и меня выбросило назад собственным чихом. На прутьях ещё не держалось ничьего запаха. Женщина опустила капсулу на пол. В темноте за сеткой появилась миска с сухим кормом. Я принюхался. Еда внутри — приглашение. Я вытянул шею на запах — к дверце не подошёл.
Она взяла меня на руки — я узнал ладони раньше, чем голос. Посадила внутрь, закрыла решётку. Сетка легла на морду — зелёные квадраты. Мир сразу нарезался на ломти. Я пискнул: я здесь. Капсула качнулась — и я потерял пол. Деревянные ступеньки ответили скрипом, дом проводил нас тихим шёпотом. Сквозь решётку мир потёк вперёд, и я потёк вместе с ним.
Снаружи дышал большой белый зверь с холодным железным боком. Капсула встала на сиденье.
Зверь заурчал ровно и глубоко. Дорога втянула нас без суеты. Я смотрел через щели: деревья смазываются в серые полосы, а внизу мокрое и чёрное плывёт назад, и от него тянет холодной пылью. Сетка на морде дрожала. Мир шумел, но не давил. Я упёрся лапой в пластик. Пластик не уступил. Тогда я сел ровнее и стал смотреть.
Мы остановились у места с другим воздухом — резким, злым. В нос ударило белым и едким. Сквозь белое пробилось тонкое, и я поджал лапы: так пахнет зверь, которому страшно. Звякнул металл. Стоп. Между сиденьем и столом кусок дороги выпал. Дверцу открыли, и наружу меня достали чужие руки — крупные, сухие, без мыла и без цветов.
Стол — холодный, гладкий, ни зацепки для когтя. Лапы разъехались. Я собирал их под себя долго — дольше, чем ехал сюда. Я замурлыкал — так держишься ровнее, когда вокруг скользко и пахнет тревогой. Чужие пальцы прошлись по хребту, пересчитали рёбра, отогнули ухо. Потом загривок оттянули, и туда вошло тонкое и холодное: как будто зима на секунду просунула коготь сквозь кожу и ушла. Я стерпел. Ещё раз. Стерпел. Ваты заглянули в нос и уши — искали забытые болезни. Пустая переноска стояла рядом, дверца открыта. Стол уходил из-под лап. Я подобрался снова.
Над головой ходил голос — ровный, деловой, не мне. Он что-то отмерял, что-то откладывал в сторону. Потом заговорили про серую кошку и посмотрели на меня долго, как смотрят на миску, решая, доливать или нет. Меня тоже решали. У них свои правила, у меня — свои усы. Я дёрнул усом. Ладно.
Чужие руки вернули меня в переноску. Знакомые ладони забрали её со стола. Обратный путь лёг мягкой лентой и показался короче — может, я привык к ровному урчанию. Дома, наверху, женщина открыла дверцу, и я вышел сам. У стены стояла вода. Сверху на меня смотрели.
— Ждём теперь. — Сиди тут, мелкий. — Не шуми пока.
Я растянулся на одеяле, принюхался к лапам. Белое и едкое держалось в шерсти чужим холодком — память о столе. Я лизнул подушечку — раз, другой. Не уходило. Ладно. Вылизал усы, снял с них дорогу и стол. За дверью боги отговорили своё, и стало тихо. Я подобрал лапы под себя и стал ждать.