Глава 08. Фиолетовые шипы

После того дня, когда дверь открыли, я ещё долго ходил по верхнему этажу кругами. Доходил до наблюдательного поста. Снизу тянуло прохладой, и от неё делалось не по себе. Возвращался к своему одеялу. Проверял: свобода на месте, угол — тоже.

Внизу жило что-то важное. Оттуда поднимались запахи еды и мокрой тряпки. Иногда звякала посуда, и вместе с ней наверх взбирался запах Лиры — мясной, требовательный, тот, которым она выпрашивала голосом лишний кусок. До перил он добирался уже почти пустым. Шёл он всегда одной и той же дорогой, и дорогу эту выбирал не я. Но лестница всё ещё стояла между мной и первым этажом как высокая мысль, до которой лапы не доросли.

Под вечер пришла Маша. Спокойно взяла меня на руки. На пальцах держалось что-то мясное — не свежее, а подсохшее с краёв: кухню она покинула уже давно.

— Пойдём, Бат, — сказала она. — Покажу тебе первый этаж.

У края лестницы я вытянул шею и сразу передумал быть смелым. Доски уходили вниз слишком долго. Между ступенями жил воздух, и этот воздух был не мой.

Маша прижала меня к себе чуть крепче.

— Ничего, — сказала она. — Я рядом.

Так я и поехал вниз на руках у бога. Ступени проходили под нами одна за другой. Дерево отвечало её ногам тихим скрипом. С каждым шагом воздух становился теплее и гуще. В нём было трудно отделить еду от дома: нос хотел всё сразу, а усы не успевали.

На первом этаже меня поставили на пол. Пол был тот же деревянный, но шире и шумнее. Несколько шагов — и у пола нашлись ножки стульев и тени под столом. И запах, которого сверху не было слышно, — низкий, у самых досок.

Рядом стояла фиолетовая штука.

Круглая и низкая, вся в коротких толстых шипах. Между шипами лежали мои сухие кусочки. Так близко, что обидно.

Я сунулся мордой. Нос упёрся в мягкую резину. Усы разъехались в разные стороны. Один кусочек лежал прямо перед носом и не давался. Я толкнул сильнее. Кусочек качнулся в глубине и остался, где лежал.

Она засмеялась. Так смеются, когда котёнок уже почти понял, но ещё сердится.

— Вот тебе кормушка, Бат, — сказала она. — Не носом. Лапой. Смотри. Вот так.

Она взяла мою переднюю лапу. Пальцы легли легко, сбоку. Они не держали — вели. Провела между шипами — коротко, снизу. Резина прошла по подушечкам тугой волной — и на доски выкатилась еда.

Кусочек сразу стал моим.

Я съел его быстро, чтобы никто не передумал.

— Учись, — сказала Маша.

Я попробовал сам. Лапа не слушалась: попадала сверху, скользила по резине, застревала между бугорками. Фиолетовая штука упрямилась молча. Я ткнул сильнее — резина скрипнула пусто и не отдала ничего. Пришлось иначе: когтем, вбок.

Раз — мимо. Ещё — мимо. Кусочек дрогнул, когда я уже почти бросил. И вдруг выскочил наружу, на доски.

Еда бывает просто в миске. А бывает такая, которую надо уговорить лапой. Уговорённая хрустит иначе — будто часть её ты сделал сам.

Маша смотрела на меня сверху и молчала. Рука лежала рядом на полу. Она ждала. Лапа ушла между шипами до самого сгиба, и второй кусочек вышел наружу боком.

Вода стояла рядом. Я пил долго, и на носу осталась висеть холодная капля.

Кухня всё ещё была большая. У дальней стены стояли чужие предметы. У пола запах лежал в два слоя: снизу старый Лирин след, а поверх — мой, свежий. Моего с каждым днём становилось больше, а её — меньше. Среди всего этого лежала кормушка, которая уже знала мою лапу.

Мне захотелось наверх.

Страх там тоже был. Маленький, под животом. Но нос уже нашёл внизу еду, а лапам надо было найти обратно одеяло.

Маша будто услышала. Поднесла меня к первой ступени, поставила передние лапы на дерево и сказала:

— Давай. Домой.

Первая ступень оказалась высокой. Пахла пылью и ногами людей. Я поставил на неё задние лапы. Над головой нашлась следующая, за ней ещё одна.

На середине я остановился и посмотрел вниз. Она стояла внизу и ждала. Не звала.

Я пошёл дальше.

Наверху меня встретили открытая дверь и мой запах на одеяле. Я обернулся к лестнице. Внизу осталась кухня. Там — вода, фиолетовые шипы и рука, которая показала лапе, как добывать.

Я лёг и долго вылизывал ту самую лапу.

С того вечера дорога вниз жила в подушечках. Лапа сама знала, где кончается лестница и начинаются фиолетовые шипы.