Глава 10. Больная тишина

Лира умела говорить «нет» без драки. В то утро она сказала что-то другое — тихое, слабое. И дом сразу стал слушать внимательнее.

Я проснулся раньше обычного — не от звука, а от его нехватки. Так бывает, когда привычный голос дома вдруг сбивается с такта. Утро ещё не дошло до кухни. Там пахло деревом и вчерашним кормом. Сквозь эти спокойные запахи пробивался новый — тяжёлый, влажный. Так у нас прежде не пахло.

Потом — незнакомый звук: мокрый, рваный хрип, тяжелее любого её шипения или рыка. Просто дыхание, которому стало тесно.

Она лежала внизу на ковре. Морда мокрая. Глаза тусклые. Даже хвост замер — тяжёлый и чужой.

Я спустился к ней на несколько ступеней и остановился. После нашей встречи у наблюдательного поста я уже знал: к Лире нельзя лезть без спроса. Но иногда не лезть — это тоже быть рядом. Я сел неподалёку, ровно на той черте, которую она когда-то прочертила своим «шшш», и стал слушать, как тяжело ей даётся каждый вдох.

Она подпустила меня совсем близко. Вот это и испугало. Лира, которая не отдавала даром и пяди пола, теперь меня просто не увидела.

Маша появилась сразу. Следом загрохотали ступени — сверху скатился мальчишка, ещё в мятой футболке. Саша вышел последним, уже одетый. У людей в такие минуты меняется воздух вокруг рук — он делается быстрым.

— Ваня, переноску. Быстро.

Так у мальчишки появилось имя. Ваня — короткий звук, в один прыжок.

Переноска нашлась мгновенно. Телефон засветился. Ваня сказал:

— Ближайшая клиника. Поехали.

Лиру бережно подняли — как вещь, которая может сломаться от одного неверного движения. Она не шипела. Только смотрела мимо всех, будто держалась за что-то далёкое и тонкое. Дверь хлопнула. Во дворе заурчала машина. Я остался у стекла и смотрел, как тёмные фигуры тают в сыром утре.

За стеной переговаривались люди. У соседей кто-то стучал по железу, и теперь я слышал каждый удар до конца. Всё ждал, когда из кухни позовут или сверху загрохочут ступени.

Я сел под деревянными штуками с длинными шеями, висевшими на стене. Когда Саша брал одну из них, можно было устроиться возле его ноги и задремать под тихий звон. Я всё поглядывал на дверь.

Я не знал, куда деть это новое утро. Долго сидеть не получалось. Подо мной скрипнула доска, и я остановился послушать. Стук за стеной продолжался. Я побрёл дальше, при каждом повороте головы надеясь хоть краем глаза зацепить Лиру.

У кресла, где Лира любила сидеть и проверять, не слишком ли мы развеселились, я задержался. Оттуда пахнуло знакомым, и на миг мне показалось: она здесь, надо только заглянуть под низ. Я сунул голову почти до самых ушей. Нос упёрся в пустой пол. Здесь пахло ею и немного кухней, как бывало, когда она возвращалась от миски. Я принюхался ещё, вытягивая шею, — сильнее не пахло.

Я хотел лечь туда. Уже примерился боком между ножками и замер: сейчас за спиной раздастся её «шшш». Я обошёл кресло стороной и лёг у лестницы, прижав нос к прохладному полу. Отсюда слышно было дверь. А запах из-под кресла доставал сам, если лежать не шевелясь.

Я ждал, что она выйдет из-за кресла. Я ждал её сердитое «шшш» — короткое, ровное: здесь я, там ты.

Раньше это «шшш» было чертой, за которую меня не пускали. Теперь со мной случилось странное: я по нему скучал. Потому что для «шшш» нужно, чтобы внизу кто-то был.

Лестница молчала.

Вечером во дворе снова заурчала та же машина. Хлопнули дверцы. Вернулись — но не все. От Маши пахло улицей и лекарствами. Страх она носила на себе весь день. Люди говорили коротко: кто поедет утром, не остыл ли кофе. Главное не называли. Я ловил только отдельные слова: «вирус», «язвы», «оставили», «ночь». А потом Маша сказала ещё одно, совсем чужое, — тихо, словно оно само вырвалось:

— Кальцивироз.

Я слова не понял. Оно осталось в комнате — тяжёлое, неподвижное. После него говорить стало не о чем. Ваня поставил миски так, чтобы они не звякнули. Сашина ладонь долго лежала у меня на загривке. Я чувствовал её всей шеей.

Ночью люди ложились и снова вставали, ходили к телефону, говорили вполголоса. Свет под дверями то гас, то появлялся снова.

В ту ночь я не путался под ногами. Лежал там же, у лестницы, сторожил тонкую серую нить её запаха из-под кресла и смотрел в тёмный пролёт — не покажется ли она. Быть тихим — это всё, чем я умел помочь.

Под утро мимо прошли — от двери, со двора. Рука тронула меня на ходу и пошла дальше. Она была холоднее меня. В доме никто не спал.