Глава 11. Тонкая серая нить

Зашуршало где-то совсем близко. Я поднял голову — в доме было тихо. Шуршало во мне, в горле.

Я-то думал, что буду лежать в стороне и сторожить тишину. Меня хватило на одну ночь и ещё день. Потом слюна потекла сама, без спроса, и мокрый рот — тот, что я видел у Лиры, — оказался моим. Не скажу, что испугался. Я уже знал: в этом доме болеть в одиночку не дадут.

Меня посадили в переноску. Пластик пах сухим хлебом и старым страхом — первой дорогой в клинику. Сверху легла Машина ладонь. С такой крышей можно ехать даже туда, куда не хочется.

Клиника встретила белым светом и сладковатым запахом лекарств. Всё там чистое, кафельное — слишком правильное. Дом, в котором ничем не пахнет по-настоящему, потому что каждый запах сразу смывают. Меня осмотрели, послушали, потрогали холодным и гладким. Я терпел. Когда рядом есть уверенные руки, терпеть легче: они будто говорят лапам, что бояться рано.

Время в клетке идёт не так, как дома. Дома его меряешь светом на полу, шагами наверху, звоном миски. Здесь мерить было нечем. Свет не двигался. Шаги были чужие. Я лежал, подобрав лапы, и делал то единственное, что умел, — нюхал.

И тогда я нашёл её. Хлорка забивала нос, рядом пахло чужими кошками и лекарствами. И всё-таки откуда-то тянулась тонкая серая нить. Лирин запах. Слабый, почти стёртый. Но он был.

Я водил носом вдоль прутьев, пока запах не стал чуть яснее. Он уходил куда-то за стену, в чужие углы белого дома. Я лёг мордой в ту сторону и больше не отворачивался.

Дома она ещё недавно не пускала меня к перилам и чертила своё «шшш». Когда она стала своей, я не заметил. Нос заметил раньше — вот и лежу тут мордой к стене.

Меня оставили ненадолго. Лиру — дольше.

Труднее всего оказалось вернуться в дом, где всё на месте, кроме одной серой кошки. Труднее уколов и чужой клетки. Я пошёл привычным кругом — от миски к лестнице, к креслу, — но лапы быстро устали. Пришлось лечь на полпути.

Из-под кресла ещё тянуло Лирой. Я потянулся туда носом, и на секунду вернулось то утро: мокрый хрип, лапы, которые она не могла держать ровно. Потом запах снова стал просто запахом. До своего одеяла я возвращался, останавливаясь через несколько шагов.

Когда Лиру привезли, я сначала услышал переноску у двери — тяжёлый стук о косяк. Потом сквозь горечь, которую она везла с собой от самой клиники, пробилось тёплое и живое. Она была здесь, под этим слоем.

Лира стала будто меньше. Шерсть сбилась комками, глаза устали. Та, что ходила, не проверяя дорогу носом, теперь выбирала, куда ступить.

Маша кормила её из шприца понемногу. Потом тихо мыла ей лапы и шерсть там, где Лира уже не могла сама. Саша держал ладонь рядом, если она уставала. Лира прислонялась к ней боком, как к стене. Ваня ставил миски на пол совсем без звона.

Я выбирал место поодаль: иногда у Сашиной ноги, иногда на ковре, чтобы видеть Лиру краем глаза. В клинике я знал только направление: откуда тянет сквозь стену. Идти было некуда, и я шёл туда носом. Здесь стены между нами не было, и направление больше ничего не значило. Когда Маша проводила по её спине, в косом свете от окна над шерстью поднималось облачко — мелкие шерстинки вперемешку с пылью. Каждая крупинка светилась отдельно и медленно поворачивалась в луче. Рука уже ушла, а они всё стояли в воздухе и оседали не спеша. Чуть сдвинешь голову в тень — и ничего нет. Мне оставалось лежать так, чтобы не мешать ей спать.

В один из таких вечеров я лёг к ней ближе обычного. Ровно на старую черту. На тот самый прыжок расстояния. Лира приоткрыла глаз. Посмотрела долго и устало — без «шшш». Маша опустила ладонь между нами. Ничего не разделяла — грела воздух. Я вытянул лапу к тёплой черте. Лира не отодвинулась.

Тонкая серая нить больше никуда не тянулась. Лира была здесь.