Глава 12. Двенадцать

Раз.

К тому вечеру я уже знал: тишина бывает разная. Сонная. Лирина — сердитая. И больная: такую мы недавно принесли из клиники на шерсти.

Сегодня она была праздничная. Белая, ровная — в цвет полотна на стене.

Я лёг на ковёр. Так слышнее, как дом стучит изнутри. Ровно. Большими часами.

Два.

Саша зовёт через комнату: включи проектор. Маша щёлкает плоской коробочкой. Луч тянется через всю комнату, упирается в стену. На столе — тарелки. Пахнет мясом и тёплым деревом.

Ваня смеётся короткими всплесками. Под ногами поскрипывает пол. На стене висят деревянные штуки с длинными шеями, в углу молчит то самое, что звенит по утрам.

Дом наполняется. Голос. Ещё голос. Звон вилки. Мой мурк попадает в общий такт.

Три.

Лира сидит под креслом. Две недели назад её привезли из клиники маленькой и осторожной — теперь шерсть снова легла гладко. Ест пока понемногу. Держит дистанцию — ровно посередине между нами и креслом. Стережёт: не слишком ли мы развеселились.

На полке — баночки и шприцы. Недавно без них было страшно. Теперь они просто стоят. Я смотрю на них и верю: раз никто к ним не тянется, всё хорошо.

Четыре.

На полотне появляется человек в чёрном. Строгий, как большой дворовый кот. Говорит что-то важное, и я ловлю паузы между словами.

Потом часы начинают бить. Я считаю вместе с домом. Раз — дёргается хвост. Два — шевелится ухо. Три — моргаю. Четыре, пять, шесть — и счёт тонет в общем гуле. Я сбиваюсь раньше, чем заиграет музыка и все встанут.

Старый год кончился. Никто не заметил, где.

Пять.

Люди идут к окну. Я — за ними, на подоконник. Стекло ледяное, нос сразу передумывает геройствовать.

Вдруг небо лопается.

Бах. Ещё. Бах-бах. Красный круг. Зелёный. Снова красный. Соседи орут в темноту. Стёкла дрожат. Пол дрожит. Дрожу и я — грохот влез под шкуру и колотит там вместо сердца.

Вокруг всё в дыму, он пролезает в дом и горчит. Свет бьёт в глаза. Я прижимаю уши.

Шесть.

Грохот оседает. Небо гаснет круг за кругом. В комнате снова слышны голоса.

Я спрыгиваю на ковёр. Маша проводит ладонью по спине — от руки тянет печкой и шерстью. Урчу — на тепло отвечают теплом.

Ночь становилась терпимой от счёта. И от тёплого бока рядом.

Из-под кресла фыркает Лира. Я отвечаю тихо: мы все здесь. И она здесь.

Семь.

Тянутся каникулы. Утром на полу лежат солнечные пятна. Днём звякает посуда. Вечером снова белое полотно. Лира ест понемногу — миска отзывается тонким звоном.

Саша бурчит у двери:

— Двенадцать дней. Никто не работает. Страна лежит.

В эти дни люди говорили больше о том, что будет, чем о том, что есть. Миски при этом наполнялись как обычно.

Восемь.

В один из вечеров всё на своих местах. Ваня сидит близко к краю дивана. Маша держит ладонь на подлокотнике. Саша занимается с железками. Я лежу так, чтобы одним боком чувствовать ковёр, другим — тепло комнаты.

Девять.

Телефон.

Резко. Дом вздрагивает. Телефон приносит чужой голос издалека.

Саша берёт. Слушает.

— У мамы инсульт.

Маша замирает. Дом сбивается со счёта. Лира садится низко, подобрав под себя лапы. Я тоже не шевелюсь: в такие минуты лишнее движение — глупость.

Десять.

Комната сразу становится меньше. Люди говорят вполголоса.

— Надо ехать. — В Донецк? Там же стреляют. — Всё будет нормально, не волнуйся. — Кошек в клинику на передержку.

Обычный порядок кончается. Дорога входит в дом.

Одиннадцать.

Появляются переноски. В прошлый раз они пахли нашей болезнью. Теперь — чужой бедой. Решётки щёлкают. Мир снова делится на «внутри» и «снаружи».

Маша берёт меня. Ладони тёплые, но сквозь тепло пробивается горький запах тревоги. Между нами с Лирой снова решётки, но её запах рядом. Я мурчу ей: держимся. Она устало моргает.

Дверь открывается, в дом входит холод. Мотор заводится. Земля за сеткой бежит назад, пахнет бензином и тёплым пластиком. Впереди тихо поскрипывает сиденье — сжимается и отпускает, сжимается и отпускает. Саша говорит редко и коротко. Маша не отвечает. На поворотах меня прижимает к стенке сильнее, чем надо.

Двенадцать.

В клинике пахнет белым и едким. Шуршат халаты. Люди в белом слушают Машу. Она гладит прутья — то у меня, то у Лиры.

Потом руки уходят. Запах остаётся.

Ночь чужая. Рядом фыркает Лира. Я прижимаюсь к тем прутьям, которых касалась Маша. Они холодные, но я помню её пальцы.

Двенадцатый удар. Не по часам — по нам.

Темнота встала со всех сторон. Сквозь неё, через две щели, ровно и близко дышит Лира.