Глава 14. Лапы помнят

Ручка лежала на самом краю стола. Лапа прошла между прутьями, поддела — и ручка упала на пол с коротким звоном.

Я успевал ударить её ещё раз, прежде чем находилась чужая рука и возвращала добычу наверх. Небольшая охота, зато моя. Три недели — срок долгий: я выучил в клетке каждый прут, к третьему дню перестал слышать хлорку и понял про людей в халатах главное. Они кладут ручки на край стола и забывают.

Моя клетка стояла у прохода. Мимо носили чужих зверей. Каждого я узнавал носом раньше, чем видел. Мокрая собака. Кошка, от которой пахло страхом сильнее, чем хлоркой. Люди садились напротив и ждали, когда их позовут. Позовут — человек встаёт легко, а зверь упирается всеми лапами.

Рядом сидели две женщины со своими зверями и разговаривали. Я слушал через раз.

— …а он мне: подменись с кем-нибудь, и всё. С кем я подменюсь.

— Вот и я говорю. Мой вообще есть перестал.

Хлопнула дверь.

— …придёт из школы, поест — и до ночи сидит, я уж и не захожу.

— Не то слово. Меня и на два часа не отпустили.

— …и главное, дорога. Просто стояла, час просто стояла.

Затекла лапа.

— Ну вот и у меня так же. Ему к восьми, а он не встаёт.

— …худой весь, одни коленки. Я ему и то и это, а он поковыряет и встал.

— А у меня начальник: не положено, и всё.

Потянуло сладким. Едой не пахло.

— …я и спросила, сколько это будет стоить. Она на меня так посмотрела…

— Да не говорите.

Голоса чередовались правильно — так они чередуются дома, когда Саша с Машей разговаривают. Только дома от слова второй голос меняется. Здесь ничего не менялось: слово выходило и оставалось в воздухе.

— …говорит, приходите завтра. Какое завтра, у меня смена.

— Завтра-то как раз хорошо бы.

Кто-то завыл рядом.

Работы я не видел, дорогу знал только из переноски. Слова копились, как ручки под столом.

В тот день я уже тянулся за очередной ручкой, когда из коридора донеслось:

— Где мои котики?

Машин голос без коробочки оказался больше. Он сразу заполнил весь коридор.

Я встал на задние лапы и прижался к прутьям. Маша подошла, просунула пальцы внутрь. Вот теперь у голоса снова были руки.

Лира заворчала в своей клетке. Дверцы открыли. Меня Маша подхватила под живот и прижала к куртке.

— Ого. Какой кабанчик вырос.

Ну да, ожидание немного ушло бока.

Оранжевого медведя тоже забрали. Он лежал рядом в переноске и пах клиникой сильнее, чем Машей, но бросать его там было нельзя.

На улице холод сразу добрался до носа. Машина оказалась другой — чёрной, с незнакомым сиденьем. Я принюхался. Кожа. Железо. И Саша, слабым следом где-то спереди. Значит, машина наша.

Маша сказала кому-то по телефону:

— Саша, едем. Да. Обоих забрала.

Потом спросила про белую машину — ту, что осталась во дворе. Белка. Значит, у машины тоже есть имя.

Дорога шла долго. За сеткой мелькали голые деревья и люди, втянувшие головы в плечи. Фонари по одному проплывали назад. Я упирался боком в стенку переноски и ждал знакомого поворота.

Первым дом узнал нос. Из-за двери потянуло деревом и кофе. Потом лапы вспомнили пол.

Я вышел из переноски и сразу пошёл по старому кругу. К фиолетовой штуке — вдруг там что-то новое. Под стол на кухне. Под столом лежала наша, знакомая пыль. У окна кто-то когда-то уронил кусочек сыра — запах ещё держался у щели.

Лира проверяла дом отдельно от меня. Прошла к миске с водой, дёрнула хвостом, заглянула под кресло. Потом села и начала умываться. Значит, всё принято.

Кормушка зашуршала. Я запустил лапу между фиолетовыми шипами, поддел кусочек и захрустел. Лапа ничего не забыла.

На лестнице послышался бег. Ваня сел рядом со мной прямо на пол и провёл ладонью от затылка до хвоста. Пальцы пахли шоколадом.

Я обошёл его колени, потёрся боком, оставив на них немного себя, и лёг в солнечное пятно. Медведь остался рядом. В доме было тихо, и в этой тишине чего-то недоставало. Я поднял нос и проверил ещё раз. Хлеб. Пыль. Сашин запах тоже был — старый, лежалый, без холода куртки. Это был запах куртки из шкафа. Не куртки с улицы. Свежего не было. Пол под боком был тёплый, и я положил на него подбородок.

Ваня сунул мне под нос горбушку. Я ткнулся в тёплый мякиш и пометил корку щекой.

— Ешь, кабанчик, — засмеялся он. — Теперь никуда не денешься. Дома.